Глава первая

Очевидно, переправа предстояла скверная.

С азиатским смирением отец Ротшильд С.И. поставил свой чемодан в угол бара и вышел на палубу. (Это был небольшой чемодан из искусственной кожи под крокодила. Инициалы, штампованные на нём готическими буквами, принадлежали не отцу Ротшильду, так как он одолжил его утром у камердинера своего отеля. В чемодане лежало несколько элементарных предметов одежды, шесть важных новых книг на шести языках, поддельная борода, школьный атлас и географический словарь с обильными пометками.) На палубе отец Ротшильд облокотился на поручень, подпёр подбородок руками и стал наблюдать за процессией пассажиров, поднимавшихся по трапу, — каждое лицо красноречиво выражало вежливое беспокойство.

Очень немногие из них были незнакомы иезуиту, так как у него была счастливая привычка помнить всё, что только можно было узнать о каждом, кто только мог быть хоть сколько-нибудь важен. Его язык слегка высовывался наружу, и, если бы они все не были так поглощены багажом и погодой, кто-нибудь заметил бы в нём странное сходство с гипсовыми копиями горгулий Нотр-Дама, которые видны в витринах магазинов художественных материалов, окрашенные в цвет «старой слоновой кости», с пристальным взглядом поглядывающие из среды трафаретов, пластилина и тюбиков акварельных красок. Высоко над его головой покачивался потёртый от путешествий автомобиль «Паккард» миссис Мелроуз Эйп с пылью трёх континентов на боку, на фоне темнеющего неба, а по трапу во главе своих ангелов выступала сама миссис Мелроуз Эйп, проповедница-евангелистка.

«Вера!»

«Здесь, миссис Эйп.»

«Милосердие!»

«Здесь, миссис Эйп.»

«Стойкость!»

«Здесь, миссис Эйп.»

«Целомудрие… Где же Целомудрие?»

«Целомудрие нездорова, миссис Эйп. Она спустилась в каюту.»

«Эта девчонка — одна головная боль. Стоит только начать укладывать вещи, как Целомудрие тут же нездорова. Все остальные на месте — Смирение, Благоразумие, Божественное Недовольство, Милость, Справедливость и Творческое Стремление?»

«Творческое Стремление потеряла свои крылья, миссис Эйп. Она разговаривала в поезде с одним джентльменом… О, вот она.»

«Есть?» — спросила миссис Эйп.

Задыхаясь, Творческое Стремление кивнула. (Каждый ангел носил свои крылья в маленьком чёрном ящичке, похожем на скрипичный футляр.)

«Ладно, — сказала миссис Эйп, — и смотри, крепче держись за них и не так много разговаривай с джентльменами в поездах. Вы ангелы, а не тантамареска, поняли?»

Ангелы съежились в комок. Ужасно было, когда миссис Эйп была в таком настроении. О, как они будут щипать Целомудрие и Творческое Стремление, когда поймают их одних в ночных сорочках. И так уже предстояло так сильно болеть, без того чтобы ещё миссис Эйп на них набрасывалась.

Заметив их смущение, миссис Эйп смягчилась и улыбнулась. Она была прежде всего «магнетична».

«Ну, девочки, — сказала она, — мне пора. Говорят, будет очень волновать, но не верьте. Если у вас в сердцах мир, желудок позаботится сам о себе, и помните, если вам станет нехорошо — пойте. Ничего лучше не поможет.»

«До свидания, миссис Эйп, спасибо вам», — сказали ангелы; они выразительно присели, повернулись и трубой прошли в кормовую часть второго класса. Миссис Эйп с благодушием смотрела им вслед, потом, выпрямив плечи и выглядя (разве что у неё и не было приличной бороды) настоящим мореходом, решительно направилась в первый салон.

Поднимались на борт и другие видные люди, все очень недовольные погодой; чтобы избежать ужасов морской болезни, они прибегли ко всякого рода цивилизованному волшебству, но вере им недоставало.

Там была мисс Ранчибл и Майлс Малпрактис, и вся молодёжь хорошего общества. Они провели весёлое утро, обматывая друг другу животы пластырем (как же вертелась мисс Ранчибл).

Достопочтенный Уолтер Аутрейдж, член Парламента, премьер-министр с прошлой недели, был там. До завтрака в тот день (который очень пострадал в результате) мистер Аутрейдж принял двойную дозу запатентованного хлорального препарата, а позже, потеряв надежду, опустошил бутылку в поезде. Он двигался в беспокойном трансе под неусыпным присмотром двух самых официально выглядящих детективов-сержантов. Эти люди были с мистером Аутрейджем в Париже, и всё, что они не знали о его проделках, стоило того, чтобы не знать, по крайней мере с точки зрения романиста. (Когда они говорили о нём друг с другом, они называли его «Достопочтенным Силой», но это было скорее каламбуром на его имя, чем критикой его романтических похождений, в которых, если уж быть честным, он проявлял заметную застенчивость и склонность к панике.)

Леди Тробинг и миссис Блэквотер, те самые сестры-близнецы, чей портрет работы Миллеса, проданный недавно на аукционе «Кристис», установил рекорд по низким ценам, сидели на одной из тиковых скамей, едят яблоки и пили то, что леди Тробинг, с поздневикторианским шиком, называла «бутылочкой лимонада», а миссис Блэквотер, более экзотично, называла «шампанское», произнося это так, как будто это было французское слово.

— Наверное, Китти, это мистер Аутрейдж, премьер-министр с прошлой недели.

— Чепуха, Фанни, где?

— Прямо перед двумя мужчинами в котелках, рядом с священником.

— Действительно похож на его фотографии. Как странно он выглядит.

— Совсем как бедный Тробинг… весь этот прошлый год.

— …И никто из нас даже не подозревал… пока они не нашли бутылки под доской в его раздевальне… и все мы думали, что это пьянство…

— Я не думаю, что нынче находят таких премьер-министров, правда?

— Говорят, только один человек имеет влияние на мистера Аутрейджа…

— В японском посольстве…

— Конечно, дорогая, не так громко. Но скажи мне, Фанни, серьёзно, ты действительно думаешь, что у мистера Аутрейджа это есть?

— У него очень хорошая фигура для человека его возраста.

— Да, но его возраст, и мужчины бычьего типа часто разочаровывают. Ещё бокал? Ты будешь благодарна за это, когда корабль начнёт двигаться.

— Я думала, что мы уже движемся.

— Как ты смешна, Фанни, и всё же я не могу удержаться от смеха.

Так, взявшись под руку и слегка хихикая, две пьяные старушки спустились в свою каюту.

Остальные пассажиры предпринимали различные меры предосторожности: одни затыкали уши ватой, другие надевали тёмные очки, третьи ели сухое печенье из бумажных пакетов, как, говорят, едят змей индейцы, чтобы стать хитрее. Миссис Хуп лихорадочно повторяла снова и снова формулу, которую выучила у йога в Нью-Йорке. Несколько «хороших мореходов» с наклейками множества плаваний на чемоданах решительно разгуливали по палубе, куря маленькие, отвратительные трубки и пытаясь составить партию в бридж.

За две минуты до объявленного времени отплытия, когда уже началась первая предупредительная свистопляска и крики, на борт поднялся молодой человек с сумкой. В его внешности не было ничего особенно примечательного. Он выглядел совершенно так, как выглядят молодые люди его типа; он нёс свою сумку, которая была неприятно тяжелой, потому что у него не осталось денег во франках и очень мало было всего остального. Два месяца он был в Париже и писал книгу, а теперь возвращался домой, потому что в ходе переписки объявил о своей помолвке. Его звали Адам Фенвик-Саймс.

Отец Ротшильд дружелюбно улыбнулся ему.

— Я сомневаюсь, что вы меня помните, — сказал он. — Мы встречались в Оксфорде пять лет назад за обедом у декана колледжа Баллиол. Мне будет интересно прочитать вашу книгу, когда она выйдет — я понимаю, это автобиография. И позволяю себе быть одним из первых, кто поздравляет вас с помолвкой? Боюсь, вы найдёте вашего тестя немного чудаковатым — и забывчивым. Этой зимой у него был неприятный приступ бронхита. Дом сквозняком — слишком большой для наших дней. Ну, мне нужно спускаться. Будет волнение, а я плохой мореход. Встретимся у леди Метролэнд двенадцатого, если только раньше, как я надеюсь.

Прежде чем Адам успел ответить, иезуит исчез. Вдруг его голова снова выглянула.

— На борту находится чрезвычайно опасная и неприятная женщина — некая миссис Эйп.

Потом он был готов уйти, и почти в тот же момент корабль начал отходить от причала в сторону устья гавани.

Иногда корабль качало вбок, иногда его бросало вверх-вниз, а иногда он замирал и трясся весь, зависнув над пропастью чёрной воды; потом он стремительно проваливался, как вагончик в аттракционе, в безветренную впадину, а затем с рывком взлетал в разгул бури; иногда он пробивал себе путь конвульсивными подёргиваниями и копошением, как терьер в кроличьей норе; а иногда падал отвесно, как лифт. Именно это последнее движение причиняло пассажирам больше всего беспокойства.

«О, — сказали Сверкающие Молодые Люди. — О, о, о.»

«Это совершенно как быть внутри коктейльного шейкера, — сказал Майлз Малпрактис. — Милая, твоё лицо — цвета водяной лилии.»

«Совсем, совсем тошнотворно, — сказала мисс Ранчибл с одним из её редких всплесков точности.

Кити Блэкуотер и Фанни Тробинг лежали одна над другой в своих койках, застывшие с головы до ног.

«Интересно, как ты думаешь, шампанское… ?»

«Кити.»

«Да, Фанни, дорогая.»

«Кити, я думаю, собственно, я уверена, что у меня есть нашатырь… Кити, я подумала, что, раз ты выше… для меня было бы совсем небезопасно спускаться… я могу сломать ногу.»

«Не после шампанского, Фанни, ты не думаешь?»

«Но мне это нужно. Конечно, дорогая, если это слишком много просить?»

«Ничего не может быть слишком много, милая, ты это знаешь. Но, подумав, я припоминаю, совершенно ясно, что ты не упаковала нашатырь.»

«О, Кити, о, Кити, пожалуйста… ты бы сожалела об этом, если бы я умерла… о.»

«Но я видела нашатырь на твоём туалетном столике после того, как твой багаж спустили, дорогая. Я помню, как подумала: надо отнести это Фанни, а потом, дорогая, я запуталась с чаевыми, поэтому…»

«Я… положила… его… сама… Рядом… с… щётками… ты… зверь.»

«О, Фанни…»

«О… О… О.»

Для отца Ротшильда один переход был ничем не хуже другого. Он размышлял о страданиях святых, об изменчивости человеческой природы, о четырёх последних вещах и время от времени повторял отрывки из покаянных псалмов.

Лидер Оппозиции Его Величества лежал в весьма славном забытье, облагороженном восточными образами во сне — расписными бумажными домиками; золотыми драконами и садами цветущего миндаля; золотыми конечностями и миндалевидными глазами, скромными и ласковыми; совсем крошечными золотыми ножками среди цветов миндаля; маленькими расписанными чашечками, полными золотого чая; золотым голосом, поющим за расписанной бумажной ширмой; скромными, ласковыми маленькими золотыми ручками и глазами, имеющими форму миндаля и цвет ночи.

За его дверью два совершенно вялых сыщика покинули свои посты.

«Парень, который смог бы учинить беспорядок на таком корабле, как этот, заслуживает, чтобы ему это сошло с рук, — говорили они.

Корабль скрипел в каждом сочленении, двери хлопали, сундуки валились, ветер завывал; винт, то выходя из воды, то погружаясь в неё, мчался и кипел, сбрасывая шляпные коробки, как спелые яблоки; но над всем грохотом и стуком взлетали голоса ангелов миссис Эйп из салона для дам второго класса, часто прерываясь, поющие, поющие, дико, отчаянно, так, словно сердца их готовы были разорваться в этом усилии, а разумы потерять рассудок, поющие знаменитый гимн миссис Эйп «Святой Ягнёнок Божий не знает мух».

Капитан и старший помощник сидели на мостике, погружённые в кроссворд.

«Похоже, если ветер усилится, может быть бурная погода, — сказал он. — Не удивлюсь, если сегодня ночью вообще будет волна.»

«Ну, не всегда же спокойно бывает, — сказал старший помощник. — Слово из восемнадцати букв, означающее плотоядное млекопитающее. Бог мой, откуда они только такое берут.»

Адам Фенвик-Саймс сидел среди здоровых моряков в курительной комнате, пил свой третий ирландский виски и гадал, когда он окончательно почувствует себя дурно. Уже собиралось какое-то смутное дурнотное ощущение в верхней части головы. Впереди было ещё минут тридцать пять, может быть, и дольше, учитывая встречный ветер, который их задерживал.

Напротив него сидел много путешествовавший и разговорчивый журналист, рассказывавший ему непристойные истории. Время от времени Адам вставлял более или менее подходящий комментарий: «Нет, ну это хорошо», или «Надо это запомнить», или просто «Ха, ха, ха», но ум его был не в восприимчивом состоянии.

Корабль взлетал, взлетал, взлетал, замирал, а потом рывком с боковым скольжением падал вниз. Адам схватился за свой стакан и спас его. Потом закрыл глаза.

«Вот я вам расскажу одну гостиную, — сказал журналист.

Позади них между коммивояжерами шла карточная игра. Сначала они довольно весело относились к её перипетиям, восклицая «Ну и штучка!» или «Держись, парни!», когда карты, стаканы и пепельница падали на пол, но в последние десять минут они становились заметно тише. Воцарилась какая-то неприятная тишина.

«…И сорок тузов, плюс двести пятьдесят за партию. Ещё раз режемся или оставляем как есть?»

«А может, на время прикончим? Устал—стол всё время качается.»

«Да что ты, Артур, ты же не заболел?»

«Конечно, не заболел, просто устал.»

«Ну, разумеется, если Артур заболел…»

«Кто бы мог подумать, что старый Артур заболеет?»

«Я не болею, говорю вам. Просто устал. Но если вы хотите продолжать, я не буду портить игру.»

«Молодец, Артур. Он же не болеет. Осторожнее с картами, Билл, вот она опять поднялась.»

«Не выпить ли всем по кружечке? То же самое?»

«То же самое.»

«Удачи тебе, Артур.» «Удачи.» «За веселье.» «Вот она опускается.»

«Чей ход раздачи? Ты же раздавал в последний раз, не так ли, мистер Хендерсон?»

«Да, раздача Артура.»

«Твой ход, Артур. Ободрись, приятель.»

«Не делай так. Нельзя ударять человека по спине.»

«Осторожнее с картами, Артур.»

«Ну, что ты хочешь, когда бьёшь по спине? Устаёшь.»

«Слушай, у меня пятнадцать карт.»

«А вы слышали эту историю?» — сказал журналист. «Жил один человек в Абердине, он просто бешено увлекался рыбалкой, и когда женился, выбрал себе женщину с глистами. Смешно, а? Видите, он увлекался рыбалкой, она имела глистов, он жил в Абердине. Хорошая шутка, что скажете.»

«Слушай, я думаю, выйду на палубу на минутку. Здесь как-то душновато, не правда ли?»

«Ты не можешь. Волны всё время захлёстывают палубу. Ты не болеешь?»

«Нет, конечно, не болею. Я просто подумал, немного свежего воздуха… Господи, когда это чёртово судно остановится?»

«Спокойнее, старик. Я бы на твоём месте не ходил. Лучше остаться где ты есть. Тебе нужна рюмка виски.»

«Я не болею, понимаешь. Просто душновато.»

«Всё в порядке, старик. Верь тётушке.»

Игра в бридж не складывалась.

«Послушай, мистер Хендерсон. Что за пика?»

«Это туз, вот что.»

«Я вижу, что туз. Я имею в виду, ты не должен был козырять на последний взятку, если у тебя есть пика.»

«Как это—не должен козырять? Козырь был ведущей картой.»

«Нет. Артур ввёл пику.»

«Он ввёл козырь, не так ли, Артур?»

«Артур ввёл пику.»

«Он не мог ввести пику, потому что он положил червей на мою королевскую пику, когда я думал, что у него дама. У него вообще нет пик.»

«Как это—у него нет пик? У меня есть дама.»

«Артур, дружище, ты же не болеешь?»

«Нет, не болею, говорю же, просто устал. Ты бы тоже устал, если бы тебя ударили по спине… в общем, я сыт по горло этой игрой… вот карты опять разлетелись.»

На этот раз никто не стал их поднимать. Через некоторое время мистер Хендерсон сказал: «Странное дело, не знаю, почему вдруг голова кружится. Наверно, что-то съел не то. Никогда не знаешь с иностранной едой—всё как-то перепутано.»

«Теперь, когда ты это говоришь, я и сам чувствую себя неважно. Ужасная вентиляция на этих канальских пароходах.»

«Вот именно. Вентиляция. Ты прав.»